Наследственный договор в российском правопорядке: концептуальные противоречия и пути их решения. Статьи по предмету Гражданское право

Наша компания оказывает помощь по написанию статей по предмету Гражданское право. Используем только актуальное законодательство, проекты федеральных законов, новейшую научную литературу и судебную практику. Предлагаем вам воспользоваться нашими услугами. На все выполняемые работы даются гарантии

ЗАКАЗАТЬ

Вернуться к списку статей по юриспруденции

НАСЛЕДСТВЕННЫЙ ДОГОВОР В РОССИЙСКОМ ПРАВОПОРЯДКЕ: КОНЦЕПТУАЛЬНЫЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ И ПУТИ ИХ РЕШЕНИЯ

К.А. МАЛЮШИН

Введение

Наследственный договор, введенный в российскую правовую систему с 1 июня 2019 года Федеральным законом N 217-ФЗ, позиционировался законодателем как прогрессивный инструмент, призванный расширить свободу распоряжения имуществом на случай смерти и предложить более гибкий, договорный способ планирования наследования в дополнение к классическому завещанию <1>. Данная новелла, заимствованная из опыта стран германской правовой семьи (Германия, Австрия, Швейцария) <2>, должна была, по замыслу, стать эффективным ответом на запросы современного оборота, в частности предоставить альтернативу договору пожизненного содержания с иждивением и позволить наследодателю согласовывать условия будущего наследования с потенциальными наследниками при жизни <3>.
--------------------------------
<1> См.: Федеральный закон от 19.07.2018 N 217-ФЗ "О внесении изменений в статью 256 части первой и часть третью Гражданского кодекса Российской Федерации".
<2> Блинков О.Е. О допустимости коллективных завещаний в российском гражданском праве // Вестник Тверского государственного университета. Серия: Право. 2014. N 1. С. 10 - 15.
<3> Юзефович Ж.Ю., Конончук М.И. Наследственный договор как особый институт наследственного права Российской Федерации: общая характеристика, особенности, проблемы правового режима // Государственная служба и кадры. 2020. N 3.

Однако спустя более чем пять лет с момента появления института в Гражданском кодексе Российской Федерации (ГК РФ) становится очевидным глубокий разрыв между изначальным законодательным замыслом и правоприменительной реальностью. На фоне сотен тысяч ежегодно удостоверяемых завещаний количество заключаемых наследственных договоров исчисляется единицами <4>. Такая статистика является не просто свидетельством естественного консерватизма граждан или недостаточной информированности, а индикатором системных дефектов самой правовой конструкции, делающих ее непривлекательной и рискованной для потенциальных участников.
--------------------------------
<4> Мандрыка Е.В., Мандрыка Н.Н. Проблемы правового регулирования наследственного договора сквозь призму российского законодательства // Нотариус. 2025. N 2.

В ходе научно-практической дискуссии, организованной Федеральной нотариальной палатой в ноябре 2025 года, Е.В. Путинцевой обозначен целый ряд неразрешенных проблем, которые напрямую влияют на работоспособность института <5>. Среди них - невозможность возложить на наследодателя какие-либо обязанности по сохранению имущества, являющегося предметом договора; отсутствие действенных механизмов защиты интересов наследника, добросовестно исполнявшего свои обязанности при жизни наследодателя. Эти тезисы, по сути, показывают ключевое противоречие: законодатель, назвав конструкцию "договором", не обеспечил ее главным качеством - балансом интересов и взаимными гарантиями сторон.
--------------------------------
<5> Путинцева Е.В. Доклад на тему "Наследственные договоры" // Научно-практическая дискуссия "Завещательные конструкции и проблемы их исполнения в правоприменительной практике нотариусов", организованная Комиссией Федеральной нотариальной палаты по имиджу, взаимодействию со СМИ и общественными организациями на базе Федеральной нотариальной палаты 14 ноября 2025 года.

Показательно, что российские проблемы не уникальны: как отмечает М. Затуцки, глобальная мобильность населения и трансграничное владение имуществом делают национальные наследственные системы все менее адекватными современным реалиям <6>. Даже в Евросоюзе, где был принят наднациональный Регламент N 650/2012, гармонизация коллизионных норм и введение Европейского свидетельства о наследовании породили множество сложных коллизий - от противоречий с национальными сертификатами до проблем признания специфических вещно-правовых конструкций (как в деле legatum per vindicationem, C-218/16) <7>.
--------------------------------
<6> Zatucki M. Attempts to Harmonize the Inheritance Law in Europe: Past, Present, and Future // Iowa Law Review. 2018. Vol. 103. P. 2318 - 2319.
<7> Ibid. P. 2333 - 2336. См. также дело C-218/16, Решение Суда Европейского союза от 12.10.2017.

Таким образом, актуальность настоящего исследования определяется необходимостью преодолеть узкие рамки анализа законодательства и предложить комплексную диагностику института наследственного договора. Цель статьи - рассмотреть его одновременно под двумя углами: 1) как источник внутренних доктринальных противоречий и правоприменительных коллизий, выявленных в нотариальной и судебной практике; 2) как институт с ярко выраженным дисбалансом интересов сторон. Такой подход позволит не только констатировать недостатки, но и предложить системные пути их преодоления, учитывающие российскую специфику.

I. Место наследственного договора в российском правопорядке

Фундаментальная проблема наследственного договора коренится не в отдельных неудачных формулировках, а в его концептуальной неопределенности, которую А.А. Демичев метко характеризует как отсутствие у законодателя четкого представления о сущности этого института и его месте в системе наследственного права <8>. Эта неопределенность, или "законодательный дуализм", проявляется на нескольких уровнях: от формальной структуры ГК РФ до содержательного наполнения договора и правил его взаимодействия с классическими способами наследования.
--------------------------------
<8> Демичев А.А. Соотношение наследственного договора и завещания: дискуссионные проблемы // Наследственное право. 2020. N 4.

I.1. Формальное расположение и правовая природа: проблема соотношения

Законодатель, провозгласив в статье 1111 ГК РФ наследственный договор самостоятельным основанием наследования, поместил нормы о нем не в отдельную главу, а в виде единственной статьи 1140.1 внутри главы 62 "Наследование по завещанию". Это решение, справедливо критикуемое в доктрине <9>, создает непреодолимое системное противоречие. С одной стороны, договор мыслится как двусторонняя (или многосторонняя) сделка, предполагающая встречное волеизъявление и согласование условий <10>. С другой стороны, его "прописка" в главе о завещании неизбежно влечет субсидиарное применение правил об односторонней сделке, что порождает коллизии. Как верно отмечают Е.В. Мандрыка и Н.Н. Мандрыка, двойственная природа наследственного договора, совмещающего завещательное распоряжение на случай смерти и гражданско-правовой договор, требует более детальной и системной регламентации, желательно - в отдельной главе ГК РФ. Нынешняя же "размытость" норм по разным статьям ГК РФ (ст. 1118, 1126, 1127, 1129, 1130 и, наконец, 1140.1) лишь усугубляет ситуацию, затрудняя правоприменение <11>.
--------------------------------
<9> Мандрыка Е.В., Мандрыка Н.Н. Указ. соч.
<10> Кириллова Е.А. Институт наследственного договора в России: правовая характеристика // Наследственное право. 2023. N 1.
<11> Мандрыка Е.В., Мандрыка Н.Н. Указ. соч.

I.2. Проблема иерархии оснований наследования

Наиболее яркое проявление законодательной неопределенности - отсутствие в законе четких правил, определяющих соотношение юридической силы наследственного договора и завещания. Единственная норма, содержащаяся в абзаце 3 пункта 5 статьи 1140.1 ГК РФ, касается лишь частного случая: наследственный договор с участием супругов отменяет действие совершенного ранее совместного завещания супругов <12>. За рамками правового регулирования остаются все остальные, гораздо более вероятные на практике ситуации.
--------------------------------
<12> Путинцева Е.П. Совместное завещание и наследственный договор - новые возможности определения прав пережившего супруга при наследовании // Имущественные отношения в Российской Федерации. 2025. N 7.

Что имеет приоритет: наследственный договор, заключенный с одним лицом, или более позднее завещание, составленное в пользу другого лица в отношении того же имущества? Действует ли принцип приоритета более позднего волеизъявления (как для завещаний) или же принцип приоритета более раннего договора (как это установлено в п. 8 ст. 1140.1 ГК РФ для конкуренции нескольких договоров)? Молчание закона по этому поводу, как справедливо прогнозирует А.А. Демичев, неизбежно приведет к тому, что судебная практика в различных регионах будет отличаться и для ее унификации потребуется вмешательство Верховного Суда Российской Федерации <13>. Это не просто пробел, а системная ошибка, создающая питательную среду для злоупотреблений и многолетних судебных тяжб наследников, каждый из которых будет настаивать на приоритете "своего" документа.
--------------------------------
<13> Демичев А.А. Указ. соч.

В контексте потенциальных трансграничных споров эта проблема усугубляется многократно. Европейский опыт показывает, что даже при наличии унифицированных коллизионных норм Регламента N 650/2012 возникают сложнейшие вопросы о том, право какого государства должно применяться для оценки действительности и эффекта различных распоряжений на случай смерти <14>. Российский же наследственный договор, правовая природа которого неочевидна для иностранного правоприменителя, рискует быть вообще не признанным или истолкованным не в соответствии с волей сторон. Ситуация, рассмотренная в Определении Четвертого кассационного суда общей юрисдикции от 28.07.2020 по делу N 88-12855/2020, где суд отказался применять российские нормы о наследственном договоре к отношениям, возникшим на Украине в 2008 году, лишь подтверждает сложность коллизионных вопросов даже в рамках постсоветского пространства <15>. Что же говорить о взаимодействии с правопорядками дальнего зарубежья?
--------------------------------
<14> Zatucki M. Op. cit. P. 2335 - 2337.
<15> Определение Четвертого кассационного суда общей юрисдикции от 28.07.2020 по делу N 88-12855/2020.

I.3. Круг сторон: формальный подход и практическая абсурдность

Еще одна системная проблема связана с определением круга лиц, которые могут выступать на стороне выгодоприобретателя. Пункт 1 статьи 1140.1 ГК РФ, отсылая к статье 1116 ГК РФ, формально допускает заключение наследственного договора не только с гражданами и юридическими лицами, но и с Российской Федерацией, субъектами Российской Федерации, муниципальными образованиями, иностранными государствами и международными организациями. Как справедливо отмечается в научной литературе, теоретически это возможно, но на практике выглядит абсурдно (например, договор гражданина с США или Гринписом) и свидетельствует о непроработанности позиции законодателя <16>. Более реалистичным, но оттого не менее сложным является договор с муниципальным образованием, обязывающий последнее осуществлять социальный уход за наследодателем. Реализация таких обязательств публично-правовыми образованиями, их ответственность и механизмы принуждения - вопросы, которые закон полностью оставляет за скобками.
--------------------------------
<16> Демичев А.А. Указ. соч.

Неоднозначная ситуация складывается с определением дееспособности контрагента наследодателя. Закон, по буквальному смыслу отсылая к статье 1116 ГК РФ, не содержит каких-либо требований к объему дееспособности лица, заключающего договор с наследодателем. Как справедливо отмечает И.А. Беляева, анализируя позицию Н.Е. Сосипатровой, такое регулирование создает абсурдную возможность участия в договоре со стороны наследника недееспособных лиц и даже еще не родившихся, но зачатых наследников <17>. Теоретически это допустимо с привлечением законных представителей, однако закон умалчивает о механизмах согласования условий договора в таких ситуациях, что ставит под сомнение стабильность всего института. Для сравнения: германское законодательство (§ 2274 - 2275 Германского гражданского уложения) требует личного заключения договора наследодателем, но также предъявляет четкие требования к дееспособности его контрагента, исключая подобную неопределенность <18>.
--------------------------------
<17> Беляева И.А. Проблемы заключения наследственного договора // Вестник РГГУ. Серия: Экономика. Управление. Право. 2025. N 3. С. 229.
<18> Беляева И.А. Указ. соч. С. 228.

Более того, анализ судебной практики показывает, что споры часто возникают из-за того, насколько тесно права и обязанности по договору связаны с личностью сторон. Законодатель в пункте 4 статьи 1140.1 ГК РФ закрепляет неотчуждаемость и непередаваемость этих прав и обязанностей, что подчеркивает их фидуциарный характер. Однако это порождает неопределенность в ситуации, когда одна из сторон (не наследодатель) умирает до открытия наследства. Применимы ли здесь правила о приращении наследственных долей или о наследственной трансмиссии? Методические рекомендации Федеральной нотариальной палаты указывают на невозможность трансмиссии, поскольку статья 1156 ГК РФ говорит только о наследниках по закону и завещанию <19>. Но это лишь подтверждает, что договор может прекратиться из-за случайного события, не зависящего от воли сторон, что ставит под угрозу исполнение воли первоначального наследодателя.
--------------------------------
<19> Пункт 9.17 Методических рекомендаций по удостоверению завещаний и наследственных договоров (утв. Решением Правления Федеральной нотариальной палаты от 02.03.2021, протокол N 03/21).

I.4. Отсутствие баланса: "сильная" и "слабая" стороны договора

Пожалуй, главным следствием половинчатости правового регулирования является вопиющий дисбаланс прав и обязанностей сторон, закрепленный в самом тексте закона. Наследодатель, по меткому выражению, является "сильной стороной" договора, обладая набором неограниченных возможностей, в то время как наследник оказывается в положении "слабой стороны", чьи права и законные ожидания практически не защищены.
Этот дисбаланс наглядно проявляется в двух ключевых нормах, ставших объектом единодушной критики в доктрине и практике.
Во-первых, это положение пункта 12 статьи 1140.1 ГК РФ, согласно которому наследодатель даже после заключения договора вправе совершать любые сделки с имуществом, являющимся его предметом, и иным образом распоряжаться им по своему усмотрению, "даже если такое распоряжение лишит лицо, которое может быть призвано к наследованию, прав на имущество наследодателя". Более того, любое соглашение об ином ничтожно (п. 12 ст. 1140.1 ГК РФ). Это означает, что наследник, годами ухаживавший за наследодателем, содержавший его, выполнявший иные договорные обязанности, может в итоге остаться ни с чем, если наследодатель в последний момент продаст или подарит обещанное имущество.
Впрочем, подобный риск нельзя оценивать исключительно как дефект законодательной конструкции, в известной мере он является отражением экономической логики сделки. Отечественное наследственное право, по сути, воспроизводит здесь логику, давно знакомую договору пожизненного содержания с иждивением (глава 33 ГК РФ): согласно статье 604 ГК РФ плательщик ренты как собственник вправе отчуждать имущество, но лишь с предварительного согласия получателя ренты. Это императивное ограничение защищает получателя от полной утраты контроля над переданным активом. Наследственный договор идет еще дальше: имущество вообще остается у наследодателя вплоть до его смерти, а значит, свобода распоряжения выступает необходимой гарантией того, что договор не превратится в инструмент давления на пожилого собственника. Таким образом, ключевой вопрос заключается не столько в наличии у наследодателя права продать обремененное ожиданием имущество, сколько в отсутствии у наследника тех встречных гарантий, которые институт ренты предоставляет в виде права получателя контролировать судьбу имущества и возможности расторжения договора при нарушениях.
Во-вторых, это корреспондирующее право наследодателя на немотивированный односторонний отказ от договора в любое время, закрепленное в пункте 10 статьи 1140.1 ГК РФ. Единственной "санкцией" за такой отказ является обязанность возместить другой стороне убытки, понесенные в связи с исполнением договора. Однако, как резонно замечает Е.А. Кириллова, как рассчитать эти убытки, если обязанности носили неимущественный характер (уход, забота, общение) или исполнялись годами <20>? Очевидно, что компенсация, скорее всего, будет несопоставима со стоимостью утраченного наследства. При этом в случае отчуждения имущества (п. 12 ст. 1140.1 ГК РФ), а не формального отказа от договора закон вообще не предусматривает для наследника права на возмещение убытков, что является грубейшим нарушением принципа справедливости и требует безотлагательного законодательного исправления <21>.
--------------------------------
<20> Кириллова Е.А. Указ. соч.
<21> Там же. См. также предложения Е.А. Кирилловой по изменению редакции пункта 10 статьи 1140.1 ГК РФ.

Таким образом, доктринальная неопределенность наследственного договора в российском праве - это не просто теоретическая проблема. Она материализуется в конкретных правовых нормах, которые делают договор инструментом, защищающим исключительно интересы наследодателя и создающим неприемлемые риски для другой стороны. Дальнейший анализ правоприменительных коллизий, в том числе выявленных в ходе нотариальной дискуссии, позволит более детально рассмотреть, как эти системные дефекты проявляются в наиболее сложных и конфликтогенных сферах.

II. Правоприменительные коллизии сквозь призму нотариальной практики

Если законодательная неопределенность создает концептуальный фундамент проблем института наследственного договора, то именно в правоприменительной практике эти проблемы обретают плоть и кровь. Нотариусы, выступая "передовой линией" внедрения новых правовых конструкций, первыми сталкиваются с пробелами и противоречиями закона, которые делают наследственный договор либо неработоспособным, либо чрезмерно рискованным для сторон. Анализ этих проблем в сопоставлении с трудностями, с которыми столкнулась Европа при гармонизации наследственного права, позволяет увидеть системные закономерности и предупредить будущие ошибки.

II.1. Фикция договорных обязательств: "пустые обещания" наследодателя

Ключевой парадокс наследственного договора заключается в том, что, будучи двусторонней сделкой, он не возлагает на одну из сторон - наследодателя - практически никаких обязанностей. Это означает, что включить в договор условие, обязывающее наследодателя не продавать, не дарить, не обременять имущество, являющееся предметом договора, невозможно. Более того, пункт 12 статьи 1140.1 ГК РФ прямо закрепляет право наследодателя распоряжаться имуществом по своему усмотрению, даже если это лишит выгодоприобретателя прав, а любое соглашение об ином ничтожно.
Такая конструкция полностью нивелирует договорную природу отношений. Как отмечается в комментарии к законодательству о наследовании, "степень свободы наследодателя... является существенным риском для контрагента-наследника, который может и не получить желаемое наследственное имущество, даже несмотря на то что он при жизни наследодателя исполнил все принятые на себя обязанности" <22>. Наследник, по сути, полагается на "честное слово" наследодателя, не имея никаких законных средств защиты от изменения его настроения или недобросовестности. Это превращает наследственный договор из инструмента планирования в инструмент манипуляции.
--------------------------------
<22> Гришаев С.П. Комментарий к законодательству о наследовании. Часть 3 ГК РФ (постатейный) // Подготовлен для системы "КонсультантПлюс". 2025.

В европейской практике проблема обеспечения сохранности наследственного имущества решается иначе. Например, в Германии, где наследственный договор (Erbvertrag) имеет давнюю историю, стороны могут включить в него обязательства, обременяющие наследодателя, а в случае их нарушения предусмотрены механизмы компенсации и даже расторжения договора <23>. Более того, германское право знает институт "предварительного наследника" (Vorerbe) и "последующего наследника" (Nacherbe), который позволяет ограничить права первого наследника по распоряжению имуществом, обеспечивая его сохранность для следующего. Российский же законодатель, заимствовав внешнюю форму наследственного договора, проигнорировал эти важнейшие обеспечительные механизмы, создав ущербную конструкцию.
--------------------------------
<23> Путинцева Е.П. Распоряжения на случай смерти по законодательству Российской Федерации и Федеративной Республики Германия. М., 2016.

Вместе с тем было бы неверно считать, что описанное регулирование непременно свидетельствует о законодательном просчете. С экономико-правовой точки зрения стороны сознательно вступают в рисковое отношение: наследодатель сохраняет полный контроль над активом, а наследник соглашается выполнять обязанности на свой риск, рассчитывая на получение наследства лишь в том случае, если имущество сохранится в натуре. При должном информировании нотариусом такой выбор участников вполне может отражать их подлинную волю и не нарушать баланса интересов. Проблема, однако, в том, что закон не предоставляет инструментов для того, чтобы наследник мог количественно оценить и при желании минимизировать этот риск - в отличие от плательщика ренты, располагающего правом залога и возможностью требовать расторжения договора с возвратом имущества.

II.2. Незащищенность добросовестного исполнителя: проблема возмещения убытков

Наиболее вопиющий пробел законодательства связан с отсутствием защиты интересов наследника, который приступил к исполнению своих обязанностей при жизни наследодателя. Пункт 10 статьи 1140.1 ГК РФ предусматривает, что при одностороннем отказе наследодателя от договора он обязан возместить другим сторонам убытки, возникшие в связи с его исполнением. Однако закон не содержит правила об обязанности наследодателя возместить убытки в случае, если он распорядится наследственным имуществом - например, продаст его.
Последствия одностороннего отказа и совершения сделок с имуществом, по сути, одинаковы: наследник теряет право на получение наследства. Но закон ставит их в неравное положение: в первом случае предусмотрена компенсация (пусть и трудновычислимая), во втором - нет. Е.А. Кириллова совершенно справедливо указывает на нелогичность и несправедливость такого подхода, предлагая дополнить пункт 10 статьи 1140.1 ГК РФ указанием на то, что убытки подлежат возмещению также при совершении наследодателем распоряжений, лишающих наследников имущества <24>.
--------------------------------
<24> Кириллова Е.А. Указ. соч.

Но даже в случае формального отказа от договора механизм возмещения убытков остается крайне неэффективным. Как рассчитать стоимость многолетнего ухода, моральной поддержки, личных усилий наследника? Закон не дает ответа на этот вопрос, оставляя наследника с перспективой многолетних судебных разбирательств, где размер компенсации будет определяться судом по своему усмотрению и вряд ли будет сопоставим со стоимостью утраченного наследства. В европейских правопорядках, где наследственный договор распространен, такие ситуации обычно решаются либо через включение в договор условия о неустойке, либо через применение общих принципов неосновательного обогащения. Однако российское регулирование оставляет этот вопрос на усмотрение сторон, не предоставляя им даже ориентиров.
Описанная законодательная недооценка рисков "слабой стороны" приобретает еще более драматичные очертания, если посмотреть на проблему шире - за пределами формально заключенного наследственного договора. Показательный пример содержится в практике Свердловского районного суда г. Перми. Истец, осуществлявшая на протяжении длительного времени уход за наследодателем после инсульта на основе устной договоренности о получении в наследство квартиры, после его смерти столкнулась с иском его брата, который с наследодателем не общался. Суд, констатировав отсутствие нотариально удостоверенного наследственного договора, отказал истцу в признании права на квартиру, указав, что факт подписания договора сторонами без нотариального удостоверения недостаточен, а правила статьи 165 ГК РФ о последствиях уклонения от нотариального удостоверения к наследственному договору неприменимы <25>.
--------------------------------
<25> Решение Свердловского районного суда г. Перми от 14.02.2024 N 2-155/2024.

Данное дело наглядно демонстрирует фундаментальную проблему: даже будучи фактически исполненным, обещание наследодателя не порождает для исполнителя никаких прав, если не облечено в строжайшую нотариальную форму. Если уж конструкция статьи 1140.1 ГК РФ, призванная регулировать такие отношения, содержит дисбаланс в пользу наследодателя, то полное отсутствие регулирования для "бытовых" договоренностей превращает наследственное планирование в "игру без правил", где добросовестный исполнитель всегда остается в проигрыше. Этот случай подтверждает тезис о том, что защита интересов лица, реально осуществлявшего уход и содержание, не обеспечена ни договорным, ни наследственным правом, что требует внимания законодателя.

II.3. Обязательная доля и проблема ретроактивного изменения обязательств

Пожалуй, наиболее сложная теоретическая и практическая проблема связана с взаимодействием наследственного договора и правил об обязательной доле. Как справедливо отмечает Е.В. Путинцева, "с момента заключения наследственного договора и до момента открытия наследства права на обязательную долю еще нет как такового. Невозможно заранее просчитать, сколько всего будет призываться наследников к наследованию и соответственно сказать, какой будет размер обязательной доли" <26>.
--------------------------------
<26> Путинцева Е.В. Доклад на тему "Наследственные договоры".

Статья 1140.1 ГК РФ в пункте 6 пытается решить эту проблему, устанавливая, что если право на обязательную долю появилось после заключения договора, то обязательства наследника по договору уменьшаются пропорционально уменьшению его доли. Однако эта норма работает только в отношении обязанностей, возникающих после открытия наследства. Она абсолютно не затрагивает ситуации, когда наследник уже приступил к исполнению своих обязанностей при жизни наследодателя. В этом случае он оказывается в ловушке: он уже понес затраты и усилия, а его будущее наследство может быть существенно урезано в пользу появившегося обязательного наследника. Более того, если договор предусматривал передачу конкретной вещи (например, квартиры), пропорциональное уменьшение доли технически невозможно реализовать. Как справедливо замечает комментатор, "сложно определить размер уменьшения его части наследства" <27>.
--------------------------------
<27> Гришаев С.П. Указ. соч.

Эта проблема не уникальна для России. В Европе разные страны по-разному решают вопрос баланса между свободой завещания и защитой семьи. Как указывает М. Затуцки, в одних правопорядках (например, в Польше) супруг, лишенный наследства, сохраняет право на обязательную долю, в то время как в Нидерландах такого права нет <28>. Гармонизация этих подходов в рамках Регламента ЕС N 650/2012 столкнулась с серьезными трудностями, в частности, при определении права, применимого к обязательной доле, и при разграничении наследственных и семейно-правовых отношений. Показательна в этом смысле практика Суда Европейского союза. В деле Kubicka (C-218/16) <29> суд столкнулся с проблемой признания так называемого legatum per vindicationem - легата с прямым вещным эффектом, предусмотренного польским правом, в отношении недвижимости, расположенной в Германии, где такой институт неизвестен. Суд Европейского союза постановил, что государство-член не может отказать в признании вещно-правовых последствий такого легата, если они предусмотрены правом, применимым к наследованию, подчеркнув приоритет свободы завещания и эффективности Регламента. Столь же резонансным стало дело Mahnkopf (C-558/16) <30>, где потребовалось разграничить сферы действия Регламента и национального семейного права: следовало ли рассматривать увеличение доли пережившего супруга в германском режиме Zugewinngemeinschaft (общность прироста) как наследственный или как семейно-правовой институт. Суд Европейского союза отнес эту норму к сфере наследования, что повлекло применение единого наследственного статута, но оставило открытым вопрос о квалификации схожих механизмов в других правопорядках. Эти примеры наглядно демонстрируют, что даже в условиях наднациональной гармонизации коллизионных норм вопросы взаимодействия наследственного договора с императивными правилами о защите семьи и с разными типами вещных прав остаются крайне сложными и конфликтогенными.
--------------------------------
<28> Zatucki M. Op. cit. P. 2320 - 2321.
<29> Решение Суда Европейского союза от 12.10.2017 по делу C-218/16, Kubicka // URL: https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/?uri=CELEX:62016CJ0218.
<30> Решение Суда Европейского союза от 01.03.2018 по делу C-558/16, Mahnkopf // URL: https://eur-lex.europa.eu/legal-content/EN/TXT/?uri=CELEX:62016CJ0558.

Российский законодатель, вводя наследственный договор, фактически проигнорировал эту коллизию. Норма пункта 6 статьи 1140.1 ГК РФ создает иллюзию решения, но на практике порождает не меньше вопросов, чем решает. Особенно остро эта проблема стоит при заключении договора супругами, где определение наследственной массы каждого из них может существенно затронуть права будущих обязательных наследников. Е.П. Путинцева приводит наглядный пример: супруги включают квартиру в наследственную массу мужа, завещая ее его сыну. После смерти мужа жена продолжает жить в квартире, а после ее смерти ее дочь от первого брака, имеющая право на обязательную долю, обнаруживает, что наследовать ей нечего <31>. Очевидно, что в такой ситуации права обязательного наследника нарушены, но механизм их восстановления законом не предусмотрен. Как подчеркивает Е.П. Путинцева, "нет однозначного понимания, в какой момент проводить расчет прав на обязательную долю и исходя из какого состава наследственной массы" <32>.
--------------------------------
<31> Путинцева Е.П. Совместное завещание и наследственный договор - новые возможности определения прав пережившего супруга при наследовании.
<32> Там же.

II.4. Эффект домино: проблемы наследования в смежных правовых режимах (на примере банкротного и семейного права)

Было бы ошибкой полагать, что проблемы института исчерпываются лишь внутренними противоречиями части третьей ГК РФ. Современное наследственное право не может развиваться в изоляции от смежных отраслей, и любые законодательные новеллы неизбежно проходят проверку в "стресс-тестах" банкротного, семейного и налогового права.
Показательно, что российская судебная практика последних лет, даже не сталкиваясь напрямую с наследственным договором, уже выявила целый спектр проблем, которые этот институт способен многократно усугубить. Анализ правоприменительных коллизий в делах о банкротстве граждан и о разделе имущества супругов позволяет спроецировать системные ошибки законодателя на реальные сценарии будущих споров, подтверждая тезис о проблемах, заложенных в статье 1140.1 ГК РФ.
Наиболее рельефно дисбаланс наследственного договора проявляется при его столкновении с законодательством о несостоятельности (банкротстве). Судебная практика арбитражных судов уже выработала устойчивый подход, согласно которому пассивное бездействие наследника (непринятие наследства) или его отказ от наследства могут быть оспорены как сделки, совершенные с целью причинения вреда имущественным правам кредиторов, по правилам пункта 2 статьи 61.2 Федерального закона от 26.10.2002 N 127-ФЗ "О несостоятельности (банкротстве)" (далее - Закон о банкротстве). Ключевая логика здесь проста: если наследственная масса могла бы пойти на погашение требований кредиторов, но должник умышленно (или в сговоре с иными наследниками) устраняется от ее получения, суды восстанавливают справедливость, возвращая имущество в конкурсную массу <33>.
--------------------------------
<33> Например, Постановление Семнадцатого арбитражного апелляционного суда от 16.02.2022 N 17АП-5179/2021(3)-АК по делу N А71-7325/2019, Постановление Восьмого арбитражного апелляционного суда от 12.03.2024 N 08АП-14570/2023 по делу N А75-5384/2020, Постановление Одиннадцатого арбитражного апелляционного суда от 31.05.2024 N 11АП-5335/2024 по делу N А72-15333/2022.

Однако эта стройная логика, защищающая кредиторов, дает сбой при попытке применить ее к наследственному договору. Представим себе гипотетическую, но крайне вероятную ситуацию: должник, предвидя скорое банкротство, заключает наследственный договор со своим родственником (заинтересованным лицом). По условиям договора родственник обязуется осуществлять за должником уход и содержать его, а взамен получает право на конкретный актив (например, квартиру) после смерти должника. При этом пункт 12 статьи 1140.1 ГК РФ позволяет должнику продать эту квартиру в любой момент, а пункт 10 - в одностороннем порядке отказаться от договора.
Сможет ли финансовый управляющий впоследствии оспорить такой договор или поставить под сомнение права наследника? После смерти наследодателя договор вступает в силу и имущество переходит к наследнику. Однако, если наследственной массы недостаточно для расчетов с кредиторами, возникает вопрос о субординации требований самого наследника. Ведь он, исполняя обязанности при жизни наследодателя (осуществляя уход, неся расходы), фактически выступал и как кредитор, и как будущий наследник. Закон не содержит правил, определяющих очередность удовлетворения таких требований. Должны ли они приравниваться к требованиям кредиторов первой очереди (как расходы на похороны и охрану наследства) или же поглощаются наследственной массой без права на возмещение? Более того, если наследственный договор был заключен незадолго до смерти должника при наличии признаков неплатежеспособности, он может быть оспорен по правилам пункта 2 статьи 61.2 Закона о банкротстве как сделка, совершенная с целью причинения вреда кредиторам. Однако доказывание неравноценности встречного исполнения затруднено: уход и забота с трудом поддаются монетизации, а безвозмездность (п. 1 ст. 61.2 Закона о банкротстве) отсутствует, поскольку договор предполагал встречное предоставление при жизни. Фидуциарный характер отношений и запрет на правопреемство (п. 4 ст. 1140.1 ГК РФ) дополнительно осложняют применение стандартных последствий недействительности сделок, оставляя кредиторов без эффективной защиты. Как справедливо отмечается в Определении Верховного Суда РФ, в деле о банкротстве могут оспариваться любые юридические факты, которые негативно влияют на имущественную массу <34>. Однако конструкция наследственного договора, допускающая односторонний отказ и свободное распоряжение имуществом, создает для недобросовестного должника "безопасную гавань", недоступную для кредиторов.
--------------------------------
<34> Определение Судебной коллегии по экономическим спорам Верховного Суда РФ от 18.12.2017 N 305-ЭС17-12763(1,2) по делу N А40-698/2014.

Фиктивность обязательств и проблемы субординации требований. Еще один сложнейший вопрос, который поставит наследственный договор перед судами в делах о банкротстве, - это вопрос о субординации (понижении очередности) требований наследника, если он уже приступил к исполнению обязанностей при жизни наследодателя.
Предположим, наследник по договору в течение нескольких лет осуществлял уход за наследодателем-должником, потратив собственные средства и силы. Внезапно должник умирает, открывается наследство, и выясняется, что имущества хватает лишь на частичное погашение требований кредиторов. Вправе ли наследник претендовать на возмещение своих затрат из конкурсной массы, и если да, то не будут ли его требования субординированы, то есть понижены в очередности по отношению к требованиям независимых кредиторов? Закон не дает ответа на этот вопрос. С одной стороны, такие затраты не подпадают под привилегированную очередь расходов, предусмотренную статьей 1174 ГК РФ (похороны, охрана наследства, исполнение завещания). С другой стороны, наследник по договору может быть признан лицом, аффилированным с наследодателем, что в деле о банкротстве создает риск субординации его требования. Полное же игнорирование затрат добросовестного наследника противоречит принципу справедливости и создает ситуацию правовой неопределенности, когда он лишен как наследства (ввиду банкротства массы), так и права на приоритетное возмещение понесенных расходов.
Супружеские доли и ретроактивное изменение правового режима имущества. Не менее остро проблема "договорного наследования" стоит и в плоскости семейного права. Как демонстрирует дело, рассмотренное Четвертым кассационным судом общей юрисдикции <35>, определение правового режима имущества (совместное или личное) является крайне конфликтогенной сферой даже при отсутствии наследственного договора. В указанном деле суды устанавливали фактические брачные отношения и источники приобретения имущества, чтобы исключить квартиру из наследственной массы.
--------------------------------
<35> Определение Четвертого кассационного суда общей юрисдикции от 09.04.2025 по делу N 88-9629/2025.

При заключении наследственного договора супругами (п. 5 ст. 1140.1 ГК РФ) эта проблема усугубляется многократно. Договор может быть заключен задолго до смерти, и за это время имущество может неоднократно изменить свой состав. Например, личная квартира одного из супругов (добрачная или полученная в наследство) может быть продана, а на вырученные средства приобретено новое жилье. По закону такое жилье также является личным имуществом этого супруга, поскольку приобретено на его личные средства. Однако на практике возникает серьезная доказательственная проблема: в отличие от первоначального имущества, чей личный статус обычно очевиден, для нового актива необходимо подтвердить, что он был оплачен именно деньгами от продажи личного имущества, а не общими доходами супругов. Если такие доказательства отсутствуют (например, денежные средства смешивались на общем счете), имущество рискует быть признанным совместно нажитым со всеми вытекающими последствиями для наследственного договора. С учетом того что наследственный договор может "работать" десятилетиями, отследить "чистоту" личных средств становится практически невозможно, что создает фундаментальную неопределенность в судьбе наследственного планирования.
Определение момента, с которого следует рассчитывать доли супругов и права обязательных наследников, законом не урегулировано, на что справедливо указывает Е.П. Путинцева <36>. Это создает уникальную возможность для злоупотреблений. Переживший супруг, пользуясь неопределенностью закона, может настаивать на том, что определенное имущество является его личным (например, полученным в дар или по наследству), и исключать его из договоренностей, достигнутых при жизни супругов. Дети от первого брака, в свою очередь, могут оспаривать такие утверждения, доказывая, что имущество было приобретено на совместные средства. В итоге наследственный договор, призванный минимизировать конфликты, сам становится их эпицентром, а суды вынуждены решать сложнейшие доказательственные задачи, для которых у них зачастую нет ни четких законодательных ориентиров, ни устоявшейся практики.
--------------------------------
<36> Путинцева Е.П. Совместное завещание и наследственный договор - новые возможности определения прав пережившего супруга при наследовании.

Таким образом, анализ судебных актов, не связанных напрямую с применением статьи 1140.1 ГК РФ, убедительно демонстрирует, что ключевые дефекты конструкции наследственного договора - фиктивность обязательств наследодателя и отсутствие защиты прав добросовестного наследника - приведут к тому, что проблемы, уже известные практике (оспоримость отказа от наследства в банкротстве, споры о супружеских долях), воспроизведутся на новом, еще более сложном витке.
Однако зеркальная опасность - превращение наследственного договора в инструмент отъема жилья - требует крайней осторожности при любых попытках "усилить" позицию наследника. Поэтому задача законодателя видится не в ограничении прав наследодателя по распоряжению имуществом, а в поиске баланса, который не допустил бы ни недобросовестности первого, ни закабаления второго. Поиск конкретных механизмов такого баланса - от дифференциации моделей договора до минимальных стандартов встречного предоставления - заслуживает отдельного обсуждения и требует осторожного подхода, чтобы не создать коллизию с договором пожизненного содержания с иждивением.

Вместо заключения

Проведенный анализ института наследственного договора в российском праве спустя более чем пять лет с момента его введения позволяет констатировать наличие устойчивого и углубляющегося разрыва между первоначальным законодательным замыслом и правоприменительной реальностью. Позиционируемый как гибкий, договорный инструмент наследственного планирования, призванный расширить свободу распоряжения имуществом на случай смерти, наследственный договор на практике обернулся конструкцией, страдающей от системных концептуальных дефектов, внутренней противоречивости и дисбаланса интересов сторон.
Исследование показало, что корень проблем лежит в отсутствии у законодателя четкого представления о месте этого института в системе гражданского права. Формальное расположение норм о договоре в главе 62 ГК РФ, посвященной наследованию по завещанию, создает неразрешимый конфликт между его договорной природой и субсидиарным применением правил об односторонних сделках. Наиболее опасным проявлением этой концептуальной неопределенности стало отсутствие в законе правил, определяющих иерархию между наследственным договором и завещанием. Как справедливо прогнозировалось в доктрине, это молчание законодателя неизбежно приведет к судебным спорам и формированию противоречивой практики, для унификации которой потребуется вмешательство высших судебных инстанций.
Изложенное позволяет сформулировать ряд предложений по совершенствованию действующего законодательства:
- устранить концептуальную неопределенность путем выделения норм о наследственном договоре в отдельную главу ГК РФ, что позволит четко отграничить его от завещания и создать непротиворечивую систему правового регулирования;
- определить в законе иерархию между наследственным договором и завещанием, установив приоритет более позднего волеизъявления либо, напротив, принцип незыблемости договора, исключив возможность его произвольной отмены последующим завещанием;
- создать действенный механизм защиты интересов наследника, конкретизировав правила исчисления убытков при одностороннем отказе наследодателя, а также распространив право на их возмещение на случаи отчуждения наследодателем имущества, являющегося предметом договора;
- урегулировать коллизию с правилами об обязательной доле, определив единый момент расчета обязательной доли (например, на момент открытия наследства) и предусмотрев механизм компенсации наследнику, уже приступившему к исполнению обязанностей при жизни наследодателя, в случае последующего уменьшения его доли.

Библиографический список

1. Беляева И.А. Проблемы заключения наследственного договора // Вестник РГГУ. Серия: Экономика. Управление. Право. 2025. N 3.
2. Блинков О.Е. О допустимости коллективных завещаний в российском гражданском праве // Вестник Тверского государственного университета. Серия: Право. 2014. N 1.
3. Гришаев С.П. Комментарий к законодательству о наследовании. Часть 3 ГК РФ (постатейный) // Подготовлено специально для системы "КонсультантПлюс". 2025.
4. Демичев А.А. Соотношение наследственного договора и завещания: дискуссионные проблемы // Наследственное право. 2020. N 4.
5. Кириллова Е.А. Институт наследственного договора в России: правовая характеристика // Наследственное право. 2023. N 1.
6. Мандрыка Е.В., Мандрыка Н.Н. Проблемы правового регулирования наследственного договора сквозь призму российского законодательства // Нотариус. 2025. N 2.
7. Путинцева Е.П. Распоряжения на случай смерти по законодательству Российской Федерации и Федеративной Республики Германия. М., 2016.
8. Путинцева Е.П. Совместное завещание и наследственный договор - новые возможности определения прав пережившего супруга при наследовании // Имущественные отношения в Российской Федерации. 2025. N 7.
9. Юзефович Ж.Ю., Конончук М.И. Наследственный договор как особый институт наследственного права Российской Федерации: общая характеристика, особенности, проблемы правового режима // Государственная служба и кадры. 2020. N 3.
10. Zatucki M. Attempts to Harmonize the Inheritance Law in Europe: Past, Present, and Future // Iowa Law Review. 2018. Vol. 103.

Наша компания оказывает помощь по написанию курсовых и дипломных работ, а также магистерских диссертаций по предмету Гражданское право, предлагаем вам воспользоваться нашими услугами. На все работы дается гарантия.

ИА ГАРАНТ